Пролог
Киев-град, лето 988 года
В основном в поля пришли старики. Они больше всех были преданны прежним верованиям. Хотя из молодежи тоже кое-кто явился — привлек древний обычай, по которому в праздник Даждьбога плодородного полагалось сойтись страстно возле пашен, чтобы тот прибавил живительную силу. Да и просто побаловаться, полюбиться хотелось. Это не как на Купалу, когда всяк всяка любить может и выбирает себе пару. Тут же порой и не ведаешь, кого в полюбовники возьмешь. Ибо по старинке женщины скрывались под венками и берестяными личинами, в которых оставляли только прорези для рта, носа и глаз. Даждьбог — божество мужчин пахарей. Женщины в это время лишь помощницы при них. Вот они и прятали свой лик. Зато ног голых не укрывали, задирали подолы рубах, приманивая тех, кто глянулся, на край поля за высокую пшеницу.
То там, то тут спаривались парочки. Не так их и много нынче, вздыхали старики, оставшиеся у скатертей с разложенным угощением. Раньше вся земля была полюбовниками укрыта. Теперь же в столице все только и говорили о новой вере князя Владимира. О христианстве. Но как бы там ни было, старый обряд пока еще в граде не забыли. Вон даже дружинники княжеские явились за киевские валы — поиграть в любовные утехи после заката. И пусть они почитай все были крещенные, но кровь-то молодецкая играет!
Пришел на праздник и младший брат богатого купца Дольмы, известного в Киеве христианина. Правда, нынче раскрасавчик Радко выглядел невеселым, сидел опустив кудрявую темноволосую голову, занавесив чубом глаза. От льнувших к нему баб в берестяных масках-личинах отмахивался. Думал о своем.
Одна из соблазнительниц держалась неподалеку, то камешком кинет в Радко, то рассмеется игривым русалочьим смехом. Потом и вовсе задрала подол выше пупа. Вот Радко и не удержался, пошел за ней.
Сошлись они быстро и страстно. Женщина в маске словно торопилась. Не ласк хотела, а желала заполучить парня поскорее. Молчалива была, только дышала бурно. А когда Радко застонал сладострастно и затих, она тут же выбралась из-под него и поспешила прочь. Радко привстал, переводя дыхание, смотрел, как ее светлый силуэт в длинной беленой рубахе растворяется во мраке. Та почти бежала, неслась туда, где за легкими рощами угадывались срубные башни Копырева конца. Радко и забыл бы о ней, однако, когда из зарослей в роще у истоков ручья Кудрявец раздалось нетерпеливое лошадиное ржание, все же пригляделся и вскоре услышал топот копыт. В потемках особо не разберешь, но конь под его тайной соительницей был явно не из последних, вон какой большой, быстрый, да и всадница на нем хорошо держалась. Она уже облачилась в темную накидку, и теперь направлялась в сторону киевских городней.
Тут опять луна выплыла, осветила окрестности, и позволила рассмотреть, что задние ноги скакуна были белые почти до колен.
— Вот это да! — выдохнул Радко. И повторил, подскочив: — Вот это да!
А потом зашелся громким торжествующим смехом.
В тот же час, когда в полях славили Даждьбога, в христианском храме Киева вовсю шла служба. Возвели его еще при князе Игоре Старом, чтобы иноземцы-христиане могли возносить молитвы по приезде во град на Днепре, а разросся и украсился он уже при Ольге княгине, которая покровительствовала верующим во Христа, и сама стала христианкой. Позднее, при ее воителе-сыне Святославе церковь велено было снести: как отпели Ольгу, так и разобрали строение. Да совсем немного времени прошло, когда внук ее Ярополк вокняжился и снова храм велел отстроить. Ибо, как поговаривали, этот князь тоже склонялся к христианству. Только сам он туда не хаживал. Скрывал, во что верил. Ярополк вообще был замкнутым. Потому не любили его в Киев-граде. Как погиб он в противостоянии с братом Владимиром, так и стали его забывать. Мало кто горевал-печалился.
Князь Владимир, которого в народе ласково прозвали Красно Солнышко, Ильинскую церковь на Подоле не тронул. Не обижал он и христиан — как заезжих, так и местных уверовавших в Иисуса Христа. Но как же удивились кияне, когда и сам он перешел в христианскую веру! Да велел вдруг порушить языческие капища, по его же собственному приказу некогда возведенные. А там и идолов божеств прежних в реку Днепр скинули.
Это многих напугало. Страшно ведь жить без покровительства небожителей, боязно, когда привычных богов так оскорбляют. Того же Перуна Громовержца, ранее столь почитаемого, скатили по Боричеву узвозу, как полено ненужное, да еще били железными прутами, словно показывая, что ничего он в отместку сделать не может, что деревяшка он обыкновенная.
Как сказывали, тогда у княжеских дружинников случилась стычка со служителями богов. Волхвы накинулись на опытных вояк: проклинали, замахивались палицами… Но те в ответ плетями их здорово отстегали, кого и клинком зацепили. А там скрутили кудесников, потащили неведомо куда.
Люди же, оставшись без небесных покровителей, с перепугу потянулись к Ильинской церкви. С годами ведь она уже привычной стала. А новый Бог… Кто знает, вдруг он милостивым окажется? Вон какое жито нынче уродилось, хлеба стоят высокие, плоды в садах ветви отягощают, огороды тоже щедро взросли. Лепо как!
Когда служба в Ильинском храме уже шла к завершению, бледная половинчатая луна как раз выскользнула из-за пухлого облака и отразилась в широких водах Днепра-Славутича. Затем тучка снова закрыла ее, но когда отошла, мерцающий свет вновь пролился на реку, на киевские склоны, на бревенчатые постройки, где местами еще виднелись огоньки. На Подоле же, у Житного рынка, возле церкви Святого Ильи толпились люди. Один из них, высокий статный муж, вышел из храма, обернулся к арке входа и широко перекрестился, поклонившись. Потом натянул на голову опушенную мехом шапочку, шагнул в толпу. И тут же окликнул двоих:
— Эй, а вы чего тут огинаетесь? Или тоже уже в Христа уверовали?
Те приблизились — один крепкий молодец с пышными усами и всклокоченной гривой волос, второй худощавый плешивый мужичек с вызывающе торчащей вперед бороденкой.
— Так любопытно же нам, — молвил плешивый, разводя руками. — Всем интересно, вот и мы тоже решили…
— Решили они. Гм. Хотя… Может и правильно, что пришли.
— Конечно правильно, сударь наш Дольма досточтимый, — низким рокочущим басом подтвердил усатый богатырь. — И песнопения христианские нам любо послушать, да и вас проводим до дома. А то, как нападет еще кто. Народу нынче в Киев понаехало — как осы на мед слетелись. А так мы вас оградим, подсобим, чтобы не обидел никто. Ночка вон нынче какая темная, а мы… Уж мы-то ужо!
— Это меня-то кто-то обидит? — хмыкнул названный Дольмой. — А такое ты видел?
И откинув полу легкого корзно, показал рукоять меча. При этом добавил:
— Глуп ты, Бивой, как горшок необожженный. Чтобы я за себя да не постоял? Ну да ладно. Раз явились, составите мне свиту.
И к плешивому:
— А вот ты, Жуяга, зря брата моего Вышебора оставил. Тебе ведь подле него службу нести сегодня. Ну а как понадобится ему что?
Названный Жуягой плешивый засопел, перебирая концы кушака.
— Не хватится. Он-то прошлую ночь развлекался, тешил себя, а сегодня целый день раны старые его мучили. Потому заботливая Яра и подлила ему макового отвара в пиво. Так что спит нынче наш господин Вышебор, как медведь в зимнюю пору. Его и ударами била теперь не разбудишь.
Сказанное не понравилось Дольме. Остановился, стоял хмурый, вздыхал тяжело, словно бремя какое нес. Потом вдруг обозлился, ворчал, что больно много воли ключница Яра взяла, раз чуть что, поит его хворого брата настоями. И заторопился. Да только не больно быстро идти у них получалось. Маленький Жуяга то и дело отставал. Сначала оплетка у него на ноге развязалась, просил обождать пока перемотает, затем засмотрелся на резное украшение чьих-то ворот и другим указывал, а в тени под горой Хоревицей вообще оступился и свалился в речку Глубочицу. Пришлось вытаскивать нерадивого. Долго провозились. Дольма хоть и посмеялся над своим челядинцем, но в то же время и заворчал, дескать, так они до рассвета провозятся, а им еще предстоит подъем осилить на гору, на которой его дворище находилось. Вроде и не так трудно это… однако и не легко. Надо было миновать заросли до крутого подъема, потом и само восхождение. На коне это легче. И тут, как только Дольма упомянул коня, совсем рядом раздался стук копыт. Какой-то верховой промчался мимо на Хоревицу. Во тьме его было не разглядеть. А тут еще Жуяга не удержался и опять рухнул в воду. Пришлось вновь вытаскивать.
Дольму купца это уже не веселило. Схватил мужика за шиворот, тряхнул, подзатыльник отвесил. Голос его посуровел:
— Не нарочно ли ты уже дважды искупался в Глубочице, песья твоя кровь? Гляди, еще раз свалишься, я не то, что тебя вытаскивать не стану, а сам потоплю, чтобы не морочил нам с Бивоем головы.
Здоровенный Бивой даже хохотнул.
— Вы только прикажите, хозяин, я сам этого плута на корм русалкам отправлю.
Дольма уже шагнул в тень зарослей под Хоревицей, но тут оглянулся.
— Не болтай глупости, Бивой. Русалки — это выдумки невежд. Чтобы больше от тебя подобного не слышал. А теперь идемте, сказал!
Ночь уже вступала во вторую свою половину. Душно было. Даже там, где в гавани Притыки покачивались у причалов струги со спущенными парусами, овеваемые легким ветром с Днепра, дыхание ночи не освежало. Корабли чуть поскрипывали снастями, почти соприкасаясь боками, хлюпала вода под бортами, на носу одной из ладей горел фонарь и было видно силуэт заснувшего стражника. А у оснований мачт то там, то тут виднелись пестрые палатки, в которых почивали те из ромейских гостей, кто предпочел не селиться в княжеских хоромах или кому просто не хватило места.
Один из них, позевывая, вышел из палатки, смотрел по сторонам. Выплывшая луна осветила его длинное темное одеяние, пышную бороду, под которой блеснул металлический крестик. Священник. Из тех, кто прибыл на Русь, дабы обучать новой вере местных жителей.
Сейчас он стоял, закинув голову, любовался лунными бликами на воде, прислушивался к отдаленным голосам сторожей-обходников, перекликавшихся среди дворов Подола. Потом широко перекрестился и стал шептать молитву. Но не успел докончить, дернулся, вскинул руки и стал оседать, пока не рухнул на палубу. Из его груди торчала длинная оперенная стрела.
Чуть позднее, в предрассветный час стало совсем тихо. Даже собаки, что порой побрехивали по дворам, и те угомонились. Тучи разошлись, луна уже клонилась за киевские возвышенности, лишь сверчки стрекотали во влажных от росы зарослях на склонах. Именно в это время по спуску с горы Хоревицы украдкой сошел закутанный в широкую накидку человек. Островерхий башлык был надвинут ему по самый кончик носа, скрывая лицо, а через плечо он перекинул тяжеленный мешок.
Передвигался незнакомец осторожно, озирался при спуске, а когда сошел на низинный Подол, каждый раз выглядывал из-за частоколов дворов киевских ремесленников, прежде чем шагнуть дальше. Так, украдкой, он миновал изгороди и заборы, вышел к самому Днепру и, скинув свою ношу, начал спешно отвязывать одну из лодок. Замирал порой, опять оглядывался и почти приник к земле, когда показалось, что в его сторону двигаются сторожа. Но те прошли мимо, и таинственный путник втянул в лодку свою ношу. Мешок чуть шевельнулся, послышался женский, полный муки стон. В руке мужчины появился длинный нож, он ударил им по мешку раз, другой. Звук раздавался глухой, чуть хлюпающий, потом все стихло. В следующий миг лодка отчалила, быстро пошла по водам Днепра к видневшимся вдали заросшим кудрявым кустарником островам. И там, на середине реки, мужчина сбросил ношу в воду. Та пошла на дно мгновенно. Теперь убийца не переживал. Как человек, закончивший нелегкую работу, он перевел дыхание и стал спокойно, неспеша грести назад к берегу.