Глава 1
БЭРТРАДА
Январь 1131 года
Я всегда знала, что могу добиться всего, чего захочу.
Конечно, я не была настолько наивной, чтобы не понимать – для получения желаемого, следует предложить немало усилий, к тому же не все приходит сразу. Но в одном могу поклясться – ни разу я не познала поражения. Это давало мне повод гордиться собой, ходить с высоко поднятой головой, ничуть не стесняясь своего происхождения.
Да, пусть я и была незаконнорожденной, но в то же время и принцессой Нормандской. Ибо мой отец – сам Генрих Боклерк, герцог Нормандии и, свыше того, король Англии. Правда в Англии я бывала редко, больше жила в континентальных землях отца. Я была «дитя двора», и пусть бы только кто попробовал мне в глаза сказать, что я не более чем одна из ублюдков моего любвеобильного батюшки.
Моя мать давно умерла. Я ее не помнила, знала только, что она была вдовой нормандского рыцаря, которая явилась ко двору с прошением, а уж Генриха Боклерк редко упускал приглянувшуюся даму. Так я и появилась на свет, одна из множества его внебрачных детей. Но ко мне отец относился с особой нежностью, так как я рано осиротела, и мне с няней Маго было позволено жить при дворе. Поэтому с раннего детства я дышала воздухом дворцовых тайн, училась понимать в них толк и использовать себе на пользу. Интриги! Ничто так не волновало меня. О, я быстро научилась распознавать свою выгоду и никому бы не позволила себя обидеть.
А ведь в последний раз меня посмел задеть сам примас1 Англии архиепископ Кентерберийский. Этот святоша во всеуслышание осудил мою манеру туго затягивать шнуровку платья, подчеркивая фигуру – дескать, тем самым я намеренно подчеркиваю каждый изгиб тела и смущаю мужчин, наводя их на плотские помыслы. Как будто мужчины не думают об удовлетворении плоти ежедневно! Вдобавок этот лицемер съязвил, что ничего иного и не следовало ожидать от девицы, чья мать была одной из шлюх короля и чье имя сам Генрих уже и не помнит.
Кто бы снес подобное оскорбление? И я показала, что смогу отомстить даже главному церковнику Англии. Кем это сказано, что Церковь вне юрисдикции короля? Уж по крайней мере не такого, как мой отец, - Генрих держал всех этих длиннополых в кулаке. К тому же любой церковник являлся подданным короля. Поэтому я навела справки о примасе и выяснила, что он благоволит к английским саксам. А ведь саксы – грубое мятежное племя, которое некогда огнем и мечом покорил мой грозный дед Вильгельм Завоеватель. Но оно и поныне относилось к нормандским властителям с известной враждебностью. А этот Кентерберийский епископ утаивал от короля их выходки, заминал скандалы. Стоило ли об этом узнать королю? Разумеется. И уж я постаралась представить все в таком свете, что примас выглядел едва ли не смутьяном.
Наградой мне стала восхитительная сцена: отец устроил святоше гневный разнос, велел заниматься делами духовными и совать свой нос туда, куда не следует.
Пристыженный архиепископ Кентерберийский поспешил уехать, но прежде чем он укатил, уж я постаралась, чтобы он узнал, кто на него донес. Его последний укоризненный взгляд наполнил меня торжеством. Как и порадовало, то боязливое почтение, с какими стали относиться ко мне при дворе. Ибо я была Бэртрадой Нормандской… или Английской, если угодно. Так меня полагалось называть до той поры, пока я не выйду замуж и не стану по праву носить имя супруга.
Вопрос замужества для меня, как и для любой девицы благородной крови, представлял немалый интерес. Я была честолюбива и не вышла бы ни за кого, кто бы не поднял меня до уровня настоящей госпожи с достойным титулом. А почему бы и нет? Сам Вильгельм Завоеватель, мой дед по отцу, был рожден от внебрачной связи герцога Роберта Дьявола и дочери кожевенника Арлетты. А стал же он королем! Мои незаконнорожденные братья Роберт, Реджинальд и Бодуэн – могущественные вельможи Англии. Первый носит титул графа3 Глочестера, второй Корнуолла, а третий – Девоншира. И, тресни моя шнуровка, я не желала для себя меньшего!
В свои двадцать два года я это уже ясно осознавала. Ведь кроме огромной сумы, выделенной мне в приданное – пять тысяч фунтов полновесным серебром! – не стоило сбрасывать со счетов и то, что я красавица.
Об этом мне говорило не только зеркало и моя льстивая Маго, но и взоры мужчин. У меня блестящие темные глаза цвета спелой вишни и золотисто-смуглая кожа, как у восточных красавиц. Этот золотистый отлив придает мне, нормандской девице, особую экзотичность. Рост у меня высокий, царственный, а фигура…
Мужчины глядят мне вслед, и я знаю – им есть, на что посмотреть! Пояс, что обхватывает талию, я стягиваю на окружности не более семнадцати дюймов. Бедра у меня широкие, а грудь… Как сказал этот противный архиепископ – вызывает плотские помыслы. Лицом я удалась в отца-короля, оно у меня несколько худощавое, с чуть впалыми щеками, а рот… Пожалуй, рот я сочла бы несколько тонкогубым. Жестким, как говорит мой кузен Стефан Блуаский. Но это истинный рот потомков Завоевателя.
Главное мое украшение – волосы. Пышные, вьющиеся мелкими кольцами и такие густые, что няня Маго не один гребень сломала, расчесывая их. На первый взгляд они могут показаться черными, но это только в полумраке сводов. На свету же в них явно поблескивает медь – но это вовсе не рыжина, а благородный красноватый отлив. Придворные поэты, сочиняя в мою честь баллады, сравнивали их цвет кто с отблеском факелов в полумраке, кто с ценным красным деревом. Но что мои пышные кудри необычайно красивы, все признают в один голос. Поэтому я не люблю покрывать их вуалью или накидкой. Ну, разве что, когда этого требуют приличия. В церкви, например.
Конечно, такая красавица, к тому же дочь короля и богатая невеста, вполне может рассчитывать на блестящую партию. При этом я до сих пор не помолвлена, а в таком возрасте уже просто неприлично оставаться в девицах. Вон, моя сестра Матильда, рожденная в законном браке, уже дважды представала перед алтарем.
Первый раз в двенадцать лет, и мужем ее был император Германский Генрих V. В двадцать три она овдовела, а в двадцать шесть вторично обвенчалась с юным графом Жоффруа Анжуйским. Матильда стала графиней Анжу, хотя ее все еще все величают императрицей. Меня это выводит из себя, но я утешаюсь тем, что живут они с мальчишкой Анжу, как кошка с собакой. И то не диво - с ее то гордыней, да еще она на десять лет старше супруга. Но если говорить, как на исповеди, я рада, что у них не складываются отношения, ибо безбожно завидую Матильде: два раза замужем, два раза госпожа целого края! При этом именно она – любимица Генриха I. Но на то есть причины: у моего отца-кобеля более двадцати бастардов, имеющих полосу на левой стороне герба, и всего один законнорожденный ребенок – Матильда. Был у него и сын, наследник – принц Вильгельм. Но одиннадцать лет назад он погиб. Корабль, на котором Вильгельм с друзьями пересекал Ла-Манш, затонул, и никто с тех пор не видел моего отца веселым.
Правда было время, когда я надеялась стать английской королевой.
Отец тогда еще не оправился от потери принца Вильгельма и велись разговоры, кто же наследует корону, многие склонялись к тому, что Генрих сделает приемником трона своего племянника Теобальда Блуаского. Теобальд был старшим сыном сестры отца, графини Адели, дочери Завоевателя, вышедшей замуж за графа де Блуа. И когда он прибыл ко двору Генриха, то сразу обратил на меня внимание. Мне тогда уже было пятнадцать лет, грудь и бедра у меня оформились, так что Теобальду было на что поглядеть. Я же всячески поощряла ухаживания высокородного кузена.
Но потом оказалось, что он уже помолвлен с дочерью герцога Каринтского. А помолвка в наши дни почти приравнивается к венчанию. И все же я не отчаивалась, ибо, живя при дворе, не раз слышала, как расторгались подобные соглашения ради политических интересов. И я бы добилась своего, если бы в дело не вмешался мой второй кузен, младший брат Теобальда – Стефан.
С самим Стефаном мы едва терпели друг друга. Этого тихоню прислала ко двору Генриха его честолюбивая мамаша Адель, и король отдал ему во владения нормандское графство Мортэн. Меня злила подобная щедрость отца, и, будь у меня хоть шанс, я постаралась бы выставить Стефана в невыгодном свете. Но, несмотря ни на что, этот паинька оставался у короля в любимчиках. Именно он, проведав о чувствах ко мне Теобальда, поспешил донести обо всем грозной графине Адели. И она тут же увезла сына, вынудила его жениться, а меня почти на целый год упекли в монастырь.
Монастырь!.. Вот уж местечко! Бесчисленные запреты, нескончаемые посты и службы. Смирение, смирение и еще раз смирение!.. Со мной, дочерью короля, обращались не лучше, чем с обычной постоялицей. О, это был ужасный год, и возвратившись в мир, я точно знала, что сделаю все что угодно, лишь бы никогда больше не оказаться за стенами обители. Еще из монастыря я вынесла тайное презрение к женщинам, отгородившимся от мира, и явную симпатию к священнослужителям. Но к священникам высшего ранга. Аббаты, прелаты, епископы – особенно молодые, ученые, не обезображенные лицемерием и ханжеством, с изяществом носившие дорогие сутаны – мне очень даже нравились.
И вскоре по возвращению из монастыря я допустила непростительную оплошность. Я влюбилась. И в кого!.. Поистине, Блуаский род был для меня роковым.
Стремление женить на себе Теобальда, неприязнь к его брату Стефану… и страстная любовь к младшему из братьев Блуа, аббату Генри. Тогда Генри не было еще и тридцати, он был обаятелен, образован, учтив. А с каким изяществом он носил свою расшитую сутану, какими душистыми притираниями от него пахло, какие перстни сверкали на его холеных пальцах! Я была сражена. Я была дурой. Потому, что сама пришла к нему и стала его любовницей.
Правда, после первой же нашей плотской близости я прозрела. Ночь с мужчиной не доставила мне удовольствия, мне было больно и плохо. То, что мужчина проделывает с женщиной в постели – отвратительно! Он просто причиняет ей боль, унижает ее, использует. И о чем только поют трубадуры в своих томных балладах, а глупые дамы слушают их, закатив глаза! Другое дело флирт, свидания, ухаживания, когда мужчина хочет вас и признается в любви – это как раз по мне! Но постель!..
Лежать придавленной, обслюнявленной, слышать сопение и хрипы… Брр!.. На другой день я видеть не могла предмет своего обожания. Генри Блуа был озадачен и напуган моей холодностью. Его ждало посвящение в сан настоятеля одного из крупнейших английский обителей, аббатства Гластонбери, но если я сообщу, что он возлег со мной… Словом, неожиданно я поняла, что имею власть над Генри. И забавно же мне было видеть, как он и его заносчивый братец Стефан заискивали передо мной, как умоляли держать все в тайне. Они полностью находились в моих руках.
Поначалу я, правда, опасалась, что окажусь в тягости. Наивный испуг девушки, впервые попавшей в подобную ситуацию. С моими месячными кровотечениями не все было гладко: у меня постоянно случались задержки. Так что несколько недель я жила в страхе и даже обратилась к Стефану с просьбой подыскать мне умелую повитуху. Тот пришел в ужас – как раз в это время король начал вести переговоры о моем браке с принцем Фландрии Вильямом Ипрским.
Вильям, как и я, был незаконнорожденным, однако, как мужчина, имел шанс получить наследство. Пожалуй, он мне подходил, однако в то время я была тогда в таком страхе из-за возможной беременности, что почти избегала жениха. Но вскоре я успокоилась и стала с ним полюбезнее, хотя меня по-прежнему брала оторопь при мысли, что, став супругой, я буду обязана позволять мужу проделывать со мной это… Но ведь супружеской обязанности порой можно избежать.
Слышала же я, как моя сестра Матильда даже запирается на щеколду, когда не желает допускать к себе Жоффруа. Сама же разъезжает в компании с красивым рыцарем-охранником, более того – крестоносцем. Я ее понимала. Отдавать предпочтение не мужу, а рыцарю – это по-настоящему куртуазно. Ведь иметь поклонника отнюдь не означало плотской близости с ним, зато какие волнительные ощущения! Мне это нравилось, и я всегда стремилась, чтобы меня окружали мужчины. И даже не обращала внимание, что это не по душе предназначенному мне жениху. Однако вскоре помолвка с Вильямом была расторгнута. Фламандцы избрали своим правителем другого наследника, и все преимущества, какие бы дал Генриху этот союз, сошли на нет. Кто следующий?
Претенденты находились. Например, суровый Валеран де Мелен. Или же Уильям Суррей, милый, но скучный, как хоровое пение. Но пока я прекрасно проводила время, переезжая с двором из замка в замок, участвуя в больших охотах, посещая турниры, интригуя, кокетничая, заводя знакомства. Я чувствовала себя самой обворожительной и желанной женщиной при дворе.
Потягаться со мной в популярности могла только новая жена моего отца, королева Аделиза. Генрих женился на ней уже после смерти принца Вильгельма, надеясь, что молодая жена родит ему наследника – но просчитался. Аделиза оказалась бесплодна, как пустырь. И если порой у короля появлялись дети на стороне, то все они были просто ублюдками, а вот законного наследника все не было. Вокруг же только и обсуждали, кому достанется корона Англии.
Одним из претендентов считался любимый незаконнорожденный сын Генриха – Роберт Глочестер. Меня бы это устроило: с Робертом мы были в приятельских отношениях, и в запутанных интригах двора я всегда поддерживала его сторону.
Вторым почитали того самого Теобальда Блуа - все же он был по женской линии старшим из внуков Завоевателя. Поговаривали даже о втором из племянников Генриха, его любимце Стефане, которого король часто отправлял в Англию с поручениями. Отец явно к нему благоволил, даже сосватал за него одну из первых невест Европы Мод Булонскую, родословная которой восходила к Карлу Великому.
Однако Стефан скорее поддерживал партию старшего брата – Теобальда. Как и Генри Блуа, моя былая любовь, а ныне уже епископ Винчестера. Вместе эти братцы хитро вербовавали сторонников Блуаского рода среди церковников. Но что же решит король? Меня так и кружило в водовороте слухов и пересудов, когда я неожиданно узнала… Да, мой отец был самонадеянным человеком, поэтому и пошел на столь неслыханный шаг – назначил своей наследницей дочь Матильду.
Женщину поставил выше мужчин. Увы, Матильда и в самом деле была законной наследницей, да к тому же с титулом императрицы. А теперь она станет королевой Англии и герцогиней Нормандии, при этом уже будучи графиней Анжуйской. Все ей, ей, ей… Я просто бесилась.
Единственную усладу мне доставляли нелады в семье Матильды. А вот отца они тревожили. Анжуйский дом всегда был врагом Нормандии, и Генрих понимал, что многих его нормандских подданных возмутит, что, став их госпожой, Матильда навяжет им своего мужа Жоффруа. Что же касается Англии, то я мало знала эту часть владений отца. Я там по сути не бывала, и эта страна казалась мне дикой и совсем не похожей на вотчину, которая смирится с тем, что ею станет править женщина.
Как-то, во время наших редких бесед с отцом, я намекнула ему на это, и он похвалил мой государственный ум. Но при этом пояснил, что оставить все Матильде для него единственный шанс сохранить трон Завоевателя за своей плотью и кровью.
— К тому же я передам Матильде покорное королевство, усмиренное моим мечом и волей. И я заставлю каждого из подданных принести присягу ей, поклясться в верности на кресте. А когда она родит сыновей, они поделят меж собой и Нормандию, и Англию, и Анжу.
Я все же осмелилась заметить: отчего это он так уверен, что Матильда наплодит столько сыновей? Ей уже двадцать семь, она второй раз замужем, но до сих пор ни разу не понесла.
Король странно взглянул на меня, но промолчал. И этого хватило, чтобы я почувствовала запах интриги. Стала разведывать.
Среди постоянно окружавших меня поклонников был один, которому я позволяла поднимать на турнирах оружие в мою честь. Звали его Гуго Бигод. Он был отличный воин и дерзкий насмешник, а в его характере было нечто злое и дикое, и мне нравилось его укрощать. Гуго отличался привлекательностью. Стройный, подвижный, с короткими светлыми волосами и колючими синими глазами. Порой он дерзал обнимать и целовать меня, но большего я не позволяла. Ведь Гуго был простым рыцарем, земли его рода располагались в Англии, в графстве Саффолкшир, зато его отец состоял одним из приближенных короля в чине стюрда двора.
Вот через него Гуго и выведал для меня новость. Да такую, что… Оказалось, что тот прекрасный охранник-крестоносец Матильды попросту обрюхатил ее и дал деру. Матильда в положенное время родила внебрачного ребенка, который вскоре умер, но вся эта история едва не послужила для Жоффруа поводом, чтобы изгнать супругу с позором. И король Генрих, отдавая право наследования дочери, не только оставлял на троне свою плоть и кровь, но и спасал Матильду от бесчестья, какое она накликала бы на всю семью, если бы этот брак завершился позорным разводом. Теперь же Жоффруа простит ей все, учитывая, что с женой он приобретет права сразу на две короны – королевскую и герцогскую.
Все это меня позабавило. И как же я торжествовала, видя, какой понурой и бледной выглядела Матильда во время церемонии присяги, когда первые вельможи Нормандии и Англии клялись поддержать ее права, хранить ей верность, как наследнице короля Генриха. Стефан и мой брат Роберт Глочестер даже поссорились, не желая уступать один другому право присягнуть первым. Но эти двое всегда недолюбливали друг друга, вечно спорили. Но Матильда-то… Ах, тресни моя шнуровка! – но ведь сестрица оказалась не лучше обычной шлюхи! И только потому, что она родилась в королевских покоях, может так высокомерно вскидывать голову и величаво протягивать руку для поцелуя.
И еще меня порадовало, что сестра так подурнела. Вообще-то ее считали привлекательной. Роста она, правда, незначительного, но хорошо сложена, с ярким ртом, серыми светлыми глазами и длинными рыжими косами. Эта рыжина присуща всем нам, потомкам Завоевателя. У меня она была более интересной, в моих темных кудрях. У Матильды же косы были каштаново-рыжего окраса. Их яркость хоть немного умаляла ее бледность и круги у глаз, отвлекала от ее усталого вида. Она и в самом деле походила на женщину, если не перенесшую тяжелую болезнь, то едва оправившуюся после родов.
И уж я не отказала себе в удовольствии посыпать ей соль на рану, когда мы оказались одни. Поначалу, конечно, я обнимала и целовала ее, а потом с самым невинным видом полюбопытствовала, кто в ее свите тот красавец-крестоносец, о котором идет слух как о самом ее верном рыцаре? Я заметила, как Матильда вздрогнула и нервно стянула у горла мех накидки.
— Его зовут Ги де Шампер, сеньор Круэльский, — хрипло сказала она. – Он оказался предателем, его ищут, и за его голову назначена награда.
— Ах, ах! – посокрушалась я. – Неужели же его так сложно изловить?
Внезапно Матильда улыбнулась.
- О, он неуловим. Его земли находятся в Англии, в графстве Шропшир, но вряд ли его там обнаружат. Он словно ветер. Можно ли поймать ветер?
О чем только она думала в величайший день своей жизни? Нет, я перестала понимать свою заносчивую сестру. Впрочем, как бы ни складывались дела в политике, меня куда более волновала собственная судьба. Я то и дело оказывалась с кем-нибудь помолвленной, но как правило, из этого ничего не выходило. То отец решал, что жених не достоин породниться с ним, то я сама находила его неподходящей партией.
Я испытывала странное чувство. С одной стороны, я стремилась вступить в брак, с другой – жаждала наслаждаться свободой. Но второе повлекло бы за собой недоумение, а потом и презрение. Брак обязателен, если не хочешь вызвать насмешки, а после и унизительную жалость, как к старой деве. И тогда я решила сама выбрать себе мужа.