...Как было велено, Джон Дайтон разбудил герцога чуть свет. Его светлость поднялся моментально. В отличие от медлительного и ленивого старшего брата Ричард не любил терять ни минуты. Он тут же принялся сыпать распоряжениями: какого коня оседлать, кто с ним поедет, какой подать камзол, что должно сделать в его отсутствие.
В возникшей вокруг герцога суматохе один Джон Дайтон не спешил: сидя на низком табурете возле камина, он ворошил кочергой остывшие за ночь угли. Лишь когда Ричард похлопал его по плечу, весело возвестив, что едет свататься, на лице приближенного появилось некое подобие интереса. Казалось, вопрос был уже готов сорваться с его уст, но тут влетел брадобрей с серебряным тазиком, теплой водой и нагретыми полотенцами, и Дайтон промолчал.
Пока брадобрей брил и завивал Ричарда, тот велел принести ларец розового дерева с тончайшей инкрустацией. В нем покоились ожерелье и серьги из огненно-красных рубинов в оправе чеканного золота. Брадобрей с немым восхищением уставился через плечо герцога на это великолепие.
Ричард придирчиво оглядел драгоценности и неожиданно рассмеялся: — Что, сэр Джон, недурны побрякушки? Дайтон равнодушно пожал плечами.
— По мне, все побрякушки одинаковы.
— Это потому, что ты мужлан и ничего не смыслишь в драгоценностях. Однако смею уверить, что при взгляде на подобное великолепие, ни одна девица не останется равнодушной. Особенно девчонка, проведшая несколько лет в монастыре.
Герцог явно торопился и, едва брадобрей окончил завивать под низ длинные черные волосы милорда, как тот с удивительной для его искривленного тела проворностью стал собираться. Но не удержался, чтобы еще раз взглянуть на драгоценности.
— Жаль только, что мне не удалось приобрести изумрудов, — пробормотал он. — Блеклых, как болото. Припоминаю именно такого мерзкого цвета были газа у этой лягушки Анны Невиль.
Дайтон, как раз подававший герцогу высокие сапоги для верховой езды, даже выронил один из них.
— Что вы сказали, милорд? Анна Невиль?
Ричард расхохотался.
— Ага, даже тебя, мой невозмутимый Джон, проняло это известие?
Мой венценосный братец — видел бы ты, как у него отвисла челюсть, когда я сообщил, что собираюсь просить ее руки. Но, крест честной, что вас так удивило? Ей пятнадцать, она богата и знатна. Ведь никто не разевал рот, когда Кларенс женился на Изабелле Невиль.
—Да, но в ту пору Уорвик не был врагом короля Эдуарда, — хмуро буркнул Дайтон.
— А уж это, милейший, не твоего куцего ума дело.
Когда все было готово, герцог оглядел себя с ног до головы.
— Ну как, гожусь я на роль жениха? — и негромко зло рассмеялся.Во всем, даже в одежде, Глостер продумывал до мелочей каждую деталь.
Его длинный камзол из пурпурного, расшитого золотом бархата, был скроен так, чтобы хоть отчасти скрыть недостатки фигуры. Пышные буфы рукавов умаляли кривую линию плеч, узорчатая золотая цепь на груди отвлекала внимание от горба. Каблуки сапог были различной высоты, чтобы скрадывать хромоту. Голову герцога венчала небольшая, усыпанная самоцветами шляпа, а на плечи ему Дайтон накинул черный бархатный плащ с пышным меховым воротником.
— Теперь пора, — произнес Глостер, на ходу натягивая перчатки.
Во дворе, в сыром предрассветном тумане, позевывая и кутаясь в плащи, толпилась немногочисленная свита герцога. Ричард стремительным рывком вскочил на белоснежного красавца скакуна в богатой наборной сбруе и с места пустил его в карьер.
Аббатство Киркхейм, в стенах которого пребывала младшая дочь графа Уорвика, располагалось в десяти милях севернее Йорка, и герцог, щадя коня, перешел на мерную рысь. В последний раз он видел Анну Невиль семь лет назад. Это была худенькая нескладная дурнушка, веснущатая, большеротая, с узкими невыразительными глазами и жесткими вечно растрепанными волосами. Она была на редкость неловкой, вечно что-то задевала, роняла, однако при этом вовсе не стеснялась, а наоборот веселилась и постоянно хихикала, не смущаясь своего щербатого рта.
В ее редкие приезды ко двору, она успела настроить против себя всех. У дочери Уорвика были на редкость дурные манеры. Сидя за столом, она чавкала, несла жуткую чушь, причем, выросшая среди солдат отца, не стеснялась пускать в ход любое крепкое словцо. Насколько Ричард помнил, она не ходила, а носилась вприпрыжку, по-мальчишески насвистывая, и, если начинала болтать, никто не мог вставить ни слова. Когда одна знатная дама попыталась угомонить ее, Анна по площадному обложила ее, посулив вдобавок, что, как только станет королевой, первым делом велит четвертовать ту.
Придворных шокировало поведение девочки, но все молчали, так как за ней стояла тень ее грозного отца. Однако сам Уорвик словно не замечал взбалмошных выходок Анны. Он с обожанием поглядывал на нее, и удивительно, сколько нежности выражало тогда его обычно скептическое и недоброе лицо. Любопытно, смирила ли святая обитель хоть отчасти эту дикарку? Впрочем, Глостер был уверен, что в любых обстоятельствах сумеет справиться с дюжиной таких, как взбалмошная Анна Невиль.
Оторвавшись от своих мыслей, Ричард вдруг обнаружил, что впервые за все эти дни тучи разошлись и день занимается по-весеннему свежий и ясный. Доброе предзнаменование, решил он и дал коню шпоры. Кавалькада вынеслась на холм, и герцог и его свита увидели расположенное в долине над рекой аббатство Киркхейм. Обитель располагалась среди округлых йоркширских холмов. Старый арочный мост, помнивший еще времена тамплиеров, вел к древним стенам. Послеполуденное солнце мягко озаряло шпили и колоколенки, обширные внутренние дворы, окруженные крытыми галереями, высокие выбеленные стены. Воздух в долине гудел и колебался от колокольного перезвона. У ворот аббатства толпились нищие и калеки.
Наконец копыта коней загрохотали по деревянному настилу моста. Монастырский двор был вымощен плоскими плитами и чисто выметен. Облаченные в темные рясы монахи склонились в поклоне перед герцогом, а по широкой деревянной лестнице уже спускался сам настоятель — отец Ингильрам.
— Ваше высочество! Ваше высочество! Benadico, benadicо!
Герцог легко соскочил с седла. Великолепный наездник, на земле из-за хромоты он казался неуклюжим. Приземистый и тучный аббат и горбатый герцог были почти одного, роста.
— Пойдемте к вам, святой отец! — воскликнул Глостер, по-приятельски подхватывая аббата под руку. — И распорядитесь подать обед. Не люблю поститься, а ваша кухня, если мне не изменяет память, пользуется доброй славой.
Пока аббат отдавал распоряжения, Глостер ожидал его в жарко натопленной комнате. Опустившись в широкое удобное кресло, он огляделся и присвистнул. Эта комната скорее напоминала покои хорошенькой женщины, нежели духовного лица. Повсюду ковры, бахрома, легкая резная мебель. Глостер усмехнулся. Нет, его преподобие Ингильрам не в состоянии отказаться от своих мирских привычек. А ведь несколько лет назад это стоило ему епископского посоха. Речь тогда шла о том, кому возглавить Йоркскую епархию. Ингильрам, принадлежавший к одному из знатных семейств северной Англии, был среди основных претендентов, однако многие священнослужители высказывались против него, обличая аббата в сластолюбии, чревоугодии и иных грехах, которые не совместимы со столь высоким саном. Тогда Ингильрам поклялся всеми святыми, что одолеет дьявольские искушения, однако это не помогло. В дело вмешался Уорвик, и епископом Йоркским был избран его родной брат Джордж Невиль, имевший духовное звание.
Глостер знал: отец Ингильрам люто ненавидит нынешнего епископа и, поскольку между Уорвиком и королем Эдуардом воспылала вражда, лелеет надежду на его смещение. Однако король Эдуард ничего не имел против Джорджа Невиля, хотя после измены Уорвика и забрал у него большую государственную печать, лишив так же и должности канцлера. Тогда Ингильрам почти торжествовал, однако, когда Эдуард позволил Джорджу Невилю совершить обряд крещения своей дочери, вновь потерял надежду. С отчаяния он вновь вернулся к своим мирским привычкам, но, и греша, продолжал мечтать, что рано или поздно брат изменника Уорвика будет смещен, а он, настоятель одной из крупнейших северных обителей, добьется долгожданного сана.
Сейчас аббат Ингильрам стоял подле герцога Йоркского, улыбался и всем своим видом излучал желание услужить. Был он человеком тучным и крайне изнеженным. Его объемистый живот скрывала шелковая сутана, отороченная пышным мехом и вышитая мелкими жемчужинами, а волосатые, беспрерывно шевелящиеся пальцы были унизаны перстнями, стоимость которых могла составить половину графства. Его монашеский капюшон был откинут, открывая круглую, как шар, голову с венчиком черных, зачесанных на лоб волос и свежевыбритой тонзурой. Лицо на первый взгляд могло показаться простоватым и исполненным добродушия, но, приглядевшись повнимательнее, можно было заметить, что заплывшие жиром глазки аббата проницательны и лукавы. Сейчас они напряженно пытались прочесть на лице брата короля, с чем тот пожаловал в аббатство, ибо сей молодой сутулый герцог никогда ничего не предпринимал без дальней цели.
Тем временем подали обед. Ингильрам постарался угодить гостю, и теперь перед проголодавшимся Ричардом возвышался румяный пирог с олениной, компанию которому составили тушеные фазаны, рябчики в миндальном молоке, всевозможные паштеты и мягкие белые сыры с тмином. В высоких графинах плескалось превосходное вино.
Герцог пригласил аббата разделить трапезу и, энергично жуя, повел разговор издалека. Заговорил об установившейся наконец-то погоде, о здоровье короля Эдуарда, о делах аббатства, о голоде, угрожавшем провинции. Ингильрам сначала ел понемногу и помалкивал, следя за важным гостем. Однако отец Ингильрам был слаб, еда и питье кружили ему голову и, в конце концов, он распустил пояс и принялся уплетать за обе щеки, вытирая руки о скатерть и болтая с герцогом о делах:
— Вы говорили о голоде? Увы, толпы оборванцев отираются вокруг монастыря, клянча подаяние. Из благочестивых побуждений я творю милостыню, но вовсе не обязан кормить и поить всех бездельников, которые не сумели позаботиться о себе с осени. А вот наши амбары полны. Мои монахи не бездельничают: копчения, вино, мука — всего в изобилии. Обновлена церковь, починены крыши, построен, новый подъемный мост. Ах, ваша милость! При таком опыте под моей рукой мог бы процветать не только монастырь, но и целая епархия.
Глостер деликатно ушел от обсуждения этой темы, однако аббат снова и снова гнул свое.
— Как могло случиться, что родной брат злейшего врага короля значится его духовным наставником и епископом Йорка?! Поистине, люди порой не ведают, что творят. За что ни возьмется Невиль, все идет прахом. А расходы! Господи, какие расходы! Ехеmpi gratia, куда девались средства, предназначенные на приюты для сирот? Я скажу вам. На пополнение, епископской библиотеки. А пожертвования на больницы для бедных?
— Ваше преподобие, — мягко перебил Глостер. — Но ведь и вы доброхотные даяния прихожан не всегда расходуете по назначению.
И Ричард обвел рукой покои аббата. Тот отложил крылышко фазана и с оскорбленным видом выпрямился.
— Клянусь Крестом, в который верю, эти траты необходимы для поддержания престижа аббатства. Раrvo contonus. Довольствоваться малым — вот мой девиз. Церкви же нужна роскошь, дабы чернь, чувствуя свое ничтожество, склонялась пред нею.
— Не думаю, что черни случалось толпиться в этом покое, — с сомнением заметил Глостер. — Однако, святой отец, я привез с собой бумагу, в которой записаны мои пожертвования в пользу монастыря. Взгляните на нее и скажите, заслужил ли я этими ничтожными подношениями милость нашей святой матери-церкви и вправе ли именоваться ее смиренным сыном?
Ингильрам пробежал глазами перечень пожертвований, и лицо его расплылось.
— И я, и мои монахи готовы до скончания века поминать вас в своих молитвах, сын мой.
— Аминь, — жуя, кивнул герцог.
Однако аббат продолжал ожидать, чего пожелает брат короля за свое благодеяние. Наконец Ричард отбросил салфетку и спросил, не сводя с настоятеля своих жгучих черных глаз:
— Вам ведь любопытно, отче, что привело меня в Киркхейм?
Настоятель пожал плечами.
— Человек несовершенен. Как узнать, что творится в душе другого, пока тот не разомкнет свои уста?
— Великолепно сказано, преподобный. Однако от вас у меня секретов нет. Я прибыл сюда ради малютки Невиль.
Он обернулся. Аббат какое-то время растерянно смотрел на него, затем судорожно сглотнул.
— Я бы мог догадаться.
Ричард усмехнулся:
— Так как она поживает?
Ингильрам замялся, теребя перстни на руках.
— Признаюсь… Мой грех. Но пока леди Анна была невестой короля Эдуарда, я уделял ей немало внимания. Но потом... Видите ли, у племянницы епископа Невиля ужасающий характер. Так что, когда государь — да благословит Господь священную особу его величества — на свое счастье обвенчался с леди Элизабет, я прекратил посещения женской обители и более не виделся с леди Анной. Но она по-прежнему живет в аббатстве и, судя по всему, вполне готова принять постриг. По крайней мере, мать Агата предлагала ей отрешиться от мира и посвятить, себя небесам.
— Что? Эта дикарка и… монахиня? Слабо верится. Однако думаю вам, отче, стоит проводить меня к самой леди Невиль. Монахиня… Гм.
Они вышли на широкий монастырский двор. Мимо сновали монахи в капюшонах, пощелкивая четками и бормоча молитвы. Солнце светило по-весеннему, в лужах отражалось небо. Под навесами темнели аккуратно сложенные поленницы. Двое монахов-трудников в подоткнутых до колен подрясниках возились у свинарника, и ноздри Ричарда защекотал крепкий навозный дух.
Миновав основные постройки Кркхеймского аббатства, герцог и его сопровождающий спустились к реке, где в стороне от мужской обители за высокой беленой стеной располагался женский монастырь сестер-бенедиктинок. За стеной виднелись крытые черепицей скаты крыш, деревья фруктового сада, высокий шпиль с ангелом на шесте. Темные дубовые ворота были наглухо закрыты, но рядом с ними находилась калитка, к которой и направился аббат Ингильрам со своим высокородным спутником.
Однако внутрь их впустили не сразу. Лишь когда сама мать-аббатиса вышла им навстречу, и настоятель объяснил кто его спутник, она, не вымолвив ни слова, жестом пригласила их войти.
Едва взглянув на нее, Ричард, несмотря на молодость кое-что понимавший в людях, ощутил, сколь велика разница между настоятелями мужской и женской обителей. Если отец Ингильрам был сластолюбив и сговорчив, то мать Агата выглядела подлинной фанатичкой, суровой и непримиримой. К отцу Ингильраму она относилась с явным пренебрежением, была немногословна и крайне нелюбезна.
В женском монастыре царила тишина. Продвигаясь за настоятельницей по узким и мрачным, но идеально чистым коридорам, Ричард поразился, насколько здешняя обстановка отличалась от веселого гомона мужской обители. Лишь одна монахиня с опущенной головой повстречалась на их пути, скользнув тихо, как тень, и едва ответив на благословение отца Ингильрама. На Глостера она даже не посмотрела. Герцог оглянулся, желая узнать, не проявит ли она обычное для монахини любопытство, но нет — та даже не повернула головы. Что ж, Уорвик знал, что делал, оставляя тут дочь. Только в такой обители могли укротить строптивый характер Анны.